Сведения об обр. орг

О Семинарии

Η ελληνική έκδοση

English version

Главная

Общие сведения

Преподаватели

Бакалавриат

Магистратура

Студенческая жизнь

Выпускники

Абитуриенту

Богословские курсы

Служба Милосердия

Труды преподавателей

Издания семинарии

Труды студентов

Помощь студентам

Фотоальбом

Видеоматериалы

Аудиоматериалы

Карта сайта

Календарь - Сегодня

Календарь

Поиск по сайту

Счётчик

Главная Труды преподавателей Иерей Валерий Духанин Верующие и атеисты в современном обществе
Верующие и атеисты в современном обществе PDF Печать E-mail
26.11.2015 00:00

 

В редакции журнала «Наука и религия» состоялся круглый стол, посвященный проблеме религиозной веры и атеизма в современной России.

В обсуждении приняли участие кандидат богословия, проректор Николо-Угрешской семинарии иерей о. Валерий Духанин; главный редактор старообрядческого журнала «Церковь» Александр Васильевич Антонов; религиовед, главный редактор портала «Россия для всех» Роман Владимирович Багдасаров; аналитический психолог, главный редактор консервативного портала для женщин «МАТРОНЫ.ру» Лидия Александровна Сиделёва; кандидат философских наук, доцент кафедры этики философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Алексей Алексеевич Скворцов. Вели круглый стол сотрудники «НиР» Сергей Антоненко и Марианна Марговская.

Материалы дискуссии публикуются в ноябрьском и декабрьском номерах журнала «Наука и религия».

5

Сергей Антоненко и Александр Антонов

Сергей Антоненко (далее С. А.): Давайте возвысимся над прагматизмом наших будней и его конкретными про­явлениями и зададимся поистине философским вопросом: есть ли нравственный смысл в бытии без Бога? Иными словами, есть ли смысл в жизни атеиста? И правомерно ли отказывать убеждённому атеисту в нравственности?..

1

Иерей о. Валерий Духанин и Марианна Марговская

Иерей о. Валерий Духанин (В. Д.): Люди чаще всего о смысле жизни рассуждают не с рациональных и миро­воззренческих позиций, а с точки зрения внутреннего ощущения наполненности бытия. Жизнь атеиста, ко­нечно, может быть наполнена – идеями, стремлениями, принципами. Но, как человек верующий, я замечу, что в смысле жизни атеиста всё же есть некая ограничен­ность. Верующий человек исповедует не только бытие Божие, но и бессмертие души. Значит, для него открыва­ется некая бесконечная перспектива, и эта перспектива жизни вечной придаёт особую радостную наполненность и нынешней, посюсторонней жизни.

Вспомним знаменитое «пари Паскаля»: великий фран­цузский математик и философ утверждал, что верующий человек в экзистенциальном споре с неверующим всегда будет в выигрыше. Даже если мы не знаем, есть Бог или нет, нам разумнее верить и следовать Божиим заповедям. Пусть даже Бога нет – жизнь в соответствии с религиоз­ными принципами лучше и чище и с точки зрения общече­ловеческой нравственности. А если Бог есть, «выигрыш» верующего огромен – жизнь вечная!..

Мне вспоминаются и слова Иммануила Канта. Фило­соф говорил, что для построения прочной нравственной системы необходимо признание трёх фундаментальных положений – бытия Бога, наличия у человека бессмерт­ной души и свободы воли.

Нравственность, конечно, не принадлежит исключи­тельно верующим. И атеисты поступают порядочно, а бы­вает – и жертвенно. Но мировоззренческого базиса и мо­тивации для прочной нравственности у них объективно меньше, чем у человека верующего.

2

Алексей Скворцов

Алексей Скворцов (А. С.): Сразу оговорюсь: я считаю себя человеком верующим. В то же время мне интересна мораль как феномен мировой культуры. На мой взгляд, широко обсуждавшиеся этим летом слова протоиерея Дмитрия Смирнова о самоубийстве как логическом финале жизни без Бога – не что иное, как попытка интерпре­тации образа Кириллова, выведенного Ф. М. Достоевским в романе «Бесы». Кириллов – не просто неверующий. Для него Бог – это идея, которую надо разрушить. А богом хочет стать он сам. Но как такой богоборец может дока­зать свою абсолютную свободу? Только уходом из жизни по собственной воле. Выбор вольной смерти – как ему ка­жется – это акт предельной духовной независимости.

Отказывать атеистам в нравственности невозмож­но. Наши деды, отцы воспитывались и формировались в атеистическом обществе и при этом были потрясаю­щими в моральном плане людьми. Конечно, в советском обществе были и верующие, но ведь были и те, кто вполне сознательно считал себя атеистом и при этом был носите­лем высоких нравственных принципов.

Моральная позиция зачастую не зависит от других мировоззренческих установок. Мораль воплощает всю непрагматическую, неэгоистическую часть культуры. Её ценности универсальны, и их носителями могут быть люди неверующие. Здесь философия смыкается с жи­тейской мудростью: если мы делаем общее дело, если нас объединяет взаимовыручка – мы не задаёмся вопросом, кто верующий (и какой конфессии), а кто – атеист.

Но если говорим не об индивидуальном опыте, а об об­ществе в целом, то возникает вопрос: а каково соотноше­ние носителей полярных мировоззренческих позиций в современной России? По моим наблюдениям, у нас сегодня верующие и атеисты – это два меньшинства, две группы, причём и те и другие подвергаются агрес­сивным выпадам или дискриминации. А большинство между ними – это носители массовой культуры, которые во всём, что касается веры или неверия, следуют обычной конъюнктуре, или моде.

Есть атеисты с универсальной моральной жизненной программой, которая основывается на абсолютных цен­ностях. Один из них – замечательный русский философ А.            А. Зиновьев, с которым мне довелось работать на одной кафедре. Я бы согласился с Достоевским в том, что атеизм ближе всего стоит к вере. По сути дела, это тоже вера – в свободу и независимость человека. Мои знакомые атеи­сты верят в науку как преображающую силу, способную привести человечество к процветанию. Бесспорно, многие из них – глубоко порядочные люди. На мой взгляд, атеизм закрывает дорогу не к морали, а к внутреннему духовному опыту, которым так богата религия. К опыту самопозна­ния, стремления к совершенству, переживания глубины отношений с другими людьми и Богом. И всё же... У меня есть личная вера в то, что глубоко порядочные, думающие атеисты – их иногда называют «анонимными христиана­ми» – в конце концов всё же приходят к Богу.

Александр Антонов (А. А.): Мы сейчас с вами гово­рим об очень сложных и очень мощных явлениях в жизни человечества. Религия, вера – сила, подобная ядерной энергии, которая может, скажем, согревать жилище или освещать город, а может разлиться Чернобылем. Невер­но истолкованное, извращённое религиозное учение мо­жет стать знаменем для группировок, подобных ИГИЛ. Но и в каждой нормальной, живой религии присутству­ют элементы, которые могут порой привести к деструк­тивным действиям. Поэтому, кстати, необходимо, чтобы, подобно тому, как для работы на атомной станции люди проходят специальное обучение, в сфере проповеди, ре­лигиозного учительства, трудились только те, кто имеет соответствующее образование и подготовку.

И всё же основа человеческого общежития – учение Христово о любви ко всем людям. Но вот «толерантная» этика Европы оторвалась от своих христианских истоков, обеззубела без Христовой опоры. Я считаю, что сегодня необходимо создавать современное общество истинной толерантности, взаимной терпимости – но обязательно на Христовом основании. А на любом другом основа­нии просто не получится возвести ничего долговечного!.. И задача не в том, чтобы извне принудить любить и ува­жать друг друга людей разных исповеданий, верующих и атеистов. А в том, чтобы изнутри каждой конфессии найти мотивации для любви.

Кто такие атеисты? На мой взгляд, это – животные. Но не в оскорбительном смысле! Я, например, считаю, что одно из доказательств бытия Божия – это существование животных. Атеист – это высшее животное, «умный дурак». Вот пример – интеллектуал Бертран Рассел, написавший книгу «Почему я не христианин?». В ней философ рас­сказывает, как он пришёл к неверию. В детстве он спросил маму: откуда взялся весь этот мир? И получил ответ: это всё Бог создал. Тогда он спросил: а кто создал Бога? От­вета, конечно, не получил... И вот спустя годы блестящий логик Рассел с гордостью рассказывает об этом случае, не замечая элементарной логической нестыковки. Ибо некорректно спрашивать, кто создал Создателя всего!

Отец Валерий говорил об имманентном аспекте смысла жизни – внутреннем ощущении полноты бытия. Но ведь есть – по крайней мере мы, христиане, видим и ощущаем его! – ещё и трансцендентный аспект: а как моя жизнь объ­ективно будет выглядеть с позиций Вечности?.. И вот, бо­юсь, что этот последний критерий оценки атеистам неве­дом. Когда они начинают спорить с верующими о том, чья позиция нравственней, обычно приводят один неотрази­мый, с их точки зрения, аргумент: страдание детей в этом мире. Почему мучаются невинные? Как же всеблагой Го­сподь допускает это? Я скажу так: на этот вечный вопрос нет ответа. Верующему тут остаётся только благочести­во промолчать и помолиться. Но ведь он может, в конце концов, как библейский Иов или Иван Карамазов, даже «предъявить претензии» Богу, «укорить» Его: как же так, Ты, Господи, допустил всё это?.. Атеисту же вообще не о чем и не с кем говорить. Кому он может адресовать своё недоумение, свой протест? – Только равнодушной, безмолвной Вселенной.

3

Роман Багдасаров

Роман Багдасаров (Р. Б.): Думаю, что смысл жизни у атеиста есть. Но в чём он заключается – об этом нужно спрашивать каждого конкретного атеиста. Представление о конечности, об ограниченности человеческой жизни во времени может стать для неверующего человека импе­ративом, стимулом к тому, чтобы более полно проживать отпущенное время.

Атеизм как форма мировоззрения в России сегодня практически не институциализирован. Немало людей, на­зывающих себя атеистами, воюют не с религией, а с Цер­ковью, и даже с очень конкретной церковной организаци­ей, которая доминирует в России, – с Московским Патри­архатом. Полагаю также, что не стоит отказывать атеистам в нравственности. Все атеисты, которых я знаю, – за стро­жайшее соблюдение правовых норм. А я убеждён, что противопоставление закона и нравственности – негодная позиция. Благодать приходит не на пути пренебрежения законом, а на пути его исполнения.

4

Лидия Сиделёва

Лидия Сиделёва (Л. С.): Из своего опыта знаю: часто люди, которые утверждают, что Бога нет, просто боятся кому-либо подчиниться.

Интересно, что с нравственностью у атеистов нередко дела обстоят лучше, чем у так называемых духовных лю­дей. У верующих есть моральная опора – понятие Бога, например. Но это не такая простая категория – на «Бога» можно, например, «навешивать» свои личностные про­екции. И тогда получается, что всё равно – идёт ли речь о Всемогущем Существе или любой другой фигуре, на ко­торую удобно проецировать свои духовные представле­ния. У атеиста же подобной опоры нет, он должен рабо­тать только со своим «собственным материалом».

В то же время верующий человек способен лучше про­работать и принять то, что задано от рождения, не при­надлежит лично ему и не управляется им – от принадлеж­ности к полу до бесконечности Вселенной и ограничен­ности человеческого бытия. У атеиста же эти моменты вызывают немало тревоги, и он ищет избавления от неё, например, уверовав в незыблемость законов физики. Кроме того, атеисты опираются в основном на логику, у верующего же человека есть выбор – опираться только на логику или ещё на сверхлогический опыт.

Думаю, и атеизм, и религия – это пути познания себя. Духовный поиск присущ и верующим, и атеистам. Всё дело в том, насколько далеко человек готов пойти в поис­ках ответа на вопрос «Зачем я живу на свете?».

С. А.: Каков же фундамент – или мотивация – атеи­стической нравственности? Я предлагаю всем участни­кам дополнить высказанные мысли.

В.          Д.: Александр Васильевич сказал о радикальных действиях некоторых религиозных сообществ. Есть из­вестное выражение: вера без любви превращается в фана­тизм. Но это неполноценная вера, которая не оживляется самым главным в религиозной жизни. Начиная с пер­вых веков существования христианства, оно завоёвыва­ло мир не разрушением, а тем, что показывало пример нравственности в разлагающемся языческом мире. Дру­гое дело, что люди – существа несовершенные, и у каж­дого случается в жизни что-то недостойное нашей веры. И всё же самые страшные события недавней истории – революции, массовый террор – совершались людьми неверующими. У верующего человека есть понятие нрав­ственной святыни – духовной ценности, которая выше него. У атеиста же таких нерелятивируемых ценностей нет. Поэтому атеисту легче попасть под чьё-то идейное влияние, ими проще манипулировать. В этом – нрав­ственная слабость атеизма.

А. А.: Атеисты бывают очень разные. Убеждённых ате­истов следует, по крайней мере, уважать за их честность. Ведь многие из тех, кто сегодня исповедует ту или иную религию, совершенно не понимают, во что же, собственно, они верят.

Я предложил бы ещё и такую типологию. Есть анти­-теисты – богоборцы, страстно протестующие против рели­гии. А есть именно а-теисты, в строгом смысле этого слова, которые как бы находятся «по другую сторону». Мартин Хайдеггер сказал, что атеизм заключается не в наивной борьбе с Богом, а в том, что мы не можем, при всех уси­лиях воли, вынести определённого решения относительно Бога и богов. По сути, это высказывание характеризует ситуацию, в которой оказалось европейское общество по­сле провозглашённой Ницше «смерти Бога». Жалка наша эпоха, – пишет Хайдеггер, – эпоха мировой ночи, когда от­сутствие Бога не замечается как отсутствие. Среди наших молодых современников много симпатичных, добрых лю­дей, которые просто никогда не задавались ни вопросом о существовании Бога, ни вопросом о смысле жизни.

Марианна Марговская: Мы выяснили, что и смысл жизни у атеиста есть, и нравственность ему не чужда... При этом атеист сознаёт, что у его земной жизни нет продолжения. А верующий сознаёт вечность собственного существования. Но вот тут недавно я посмотрела совет­ский фильм «Всё остаётся людям», снятый в 1963 году. Эта картина по-иному расставляет акценты. Атеист знает: когда он уходит из мира, всё, что остаётся, – это плоды его трудов, его действий. И в них для него – либо забвение, либо бессмертие. Возможно, именно в этом – в памяти о делах человека – и заключается надежда на бессмертие для атеистов?..

А. С.: Идея бессмертия, иммортология, вошла в плоть и кровь русской культуры. Но эта идея никак не может быть сведена к памяти потомков. Вспоминаются слова испанско­го философа Мигеля де Унамуно, очень точно выражавшего некоторые христианские смыслы: глубочайшим недомыс­лием является точка зрения, согласно которой я сохранюсь в своих потомках; я ведь хочу личного бессмертия, хочу со­хранить свою личность. И действительно: почти каждый человек хотел бы узнать, что будет дальше – с его семьёй, страной, миром? Показательно, что многие атеисты тоже ве­рят в бессмертие – только без Бога, при помощи различных естественнонаучных технологий. Христианская же идея другая: действительная победа над пугающей нас смертью – воскрешение в будущей жизни с преображёнными телами.

Л. С.: Вера даёт человеку большую опору, но очень ча­сто верой называют нечто вроде параноидальной шизоф­рении. Возникает страх «Большого Брата». Дети, кото­рым говорили «не делай того-то и того-то, потому что тебя Боженька накажет», очень часто, вырастая, отказываются ходить в церковь: там Кто-то за мной следит, говорят они.

Я согласна с Алексеем Алексеевичем: большая часть наших соотечественников – это и не верующие, и не ате­исты. Я назвала бы их «пофигисты». Причём – с разви­тым магическим мышлением. Как раз такие люди обычно демонстрируют психологическую нестабильность. Им в принципе всё равно в кого и во что верить. Важно, что­бы был какой-то психологический амортизатор, избав­ляющий от страха бытия. Пример – «русские буддисты», воспринимающие учение о сансаре, о вечном круговороте рождений и смертей как радостную весть о возможности новых жизней, в то время как классический буддизм ви­дит в этом лишь колесо страдания. Человек, имеющий се­рьёзный религиозный опыт, переживший личную встре­чу с Богом, конечно, гораздо более устойчив.

А. С.: Хотел бы подчеркнуть ещё одну особенность атеизма, которая представляет собой защитный меха­низм против фанатизма. Настоящий атеист – по опреде­лению скептик, критически настроенный по отношению к любым идеологиям. Другое дело, что в истории редко встречаются такие рефлексирующие личности – чаще всего мы имеем дело с атеистами, связанными с какой-то определённой идеологией. Между прочим, я считаю, что упомянутый здесь ИГИЛ – это не столько религиозное, сколько, и даже в первую очередь, политическое и даже коммерческое явление.

С. А.: Мы переходим от глобальных вопросов – к отече­ственной проблематике. Есть ли у атеизма в России своя историческая, духовная, психологическая специфика? Яв­ляется ли современный российский атеизм русским по сво­им культурным корням феноменом?

Р. Б.: На мой взгляд, российская специфика состоит прежде всего в том, что в советский период состоялась ин­ституционализация атеизма. Конечно, различные формы вольнодумства и безбожия существовали и в Российской империи, но до принятия императорского указа «Об укре­плении начал веротерпимости» в 1905 году тот, кто объяв­лял себя атеистом, мог быть поражён в правах. Поэтому го­ворить о реальных масштабах явления до начала XX века очень сложно. В Советской России атеизму полуофици­ально был придан государственный статус. И если до рево­люции русские рассматривались как титульная категория подданных Российской империи, которая формировалась не в последнюю очередь за счёт ассимиляции других на­родов, то с образованием СССР стали раздельно отмечать русских, украинцев и белорусов. Понятие «русские» в со­ветский период требовало нового наполнения, не связан­ного с прежним, «шовинистическим» (по оценкам боль­шевиков). Религиозность, которая считалась атрибутом кондовой, «ветхой» русскости, была несовместима с зада­чами социалистического строительства. Поэтому граждане СССР, строившие социализм и при этом относившие себя к русским, стремились отмежеваться от любой формаль­ной религиозности. В советскую эпоху, в полную противо­положность идеям Достоевского, быть русским означало как раз «не быть православным».

Конечно же, советским атеистам был присущ квазирелигиозный этический кодекс. Я бы назвал его «титани­ческим». Советский титанизм отличался сакрализацией соратников в деле строительства новой жизни и защиты социалистического Отечества. Такие явления как друж­ба, любовь, семья, совместный труд, воинское братство получили почти религиозный смысл. Это не оставалось лишь на уровне официальной пропаганды, а проникло глубоко в личные отношения. Именно эта коллективист­ская черта советской ментальности часто ассоциируется с представлениями о высоте советской нравственности и является предметом ностальгии старшего поколения. Этим же объясняется, с какой лёгкостью представители того поколения сменили убеждения – с атеистических на православные, точнее – с квазиатеистических на ква­зиправославные.

Нравственные представления не формируются одно­моментно. Как известно, большевики в своё время поза­имствовали у православия целый ряд моральных кате­горий – например, требование аскетического отношения к труду, осуждение адюльтера. Однако и современное православие использует в своей проповеди и практи­ке ряд выработанных в советское время представлений. Например, явно советские истоки имеет представление о Церкви не как о религиозной общине с демократиче­скими основами, а как об армии с жёсткой дисциплиной, командиром и подчинёнными, жёсткой пирамидой иерар­хии. Те же советские (а не патриархально-общинные, как считают многие) корни имеет широкое распространение бесплатного труда верующих на приходах.

Отвечая на вторую часть вопроса, замечу, что современ­ный российский атеизм осознаёт свою связь с традициями антицерковной и антирелигиозной мысли в нашей стране и, в частности, с советским атеизмом. Всё же на молодых атеистов более серьёзное влияние оказывают зарубежные мыслители, тот же Бертран Рассел, и западные популяр­ные авторы, например, биолог-эволюционист К. Р. До­кинз. В этом я не вижу какой-то особенной специфики, ведь атеистическое мышление всегда было ориентирова­но на последнее слово науки и философии.

В. Д.: Атеизм не стоит связывать с какой-либо отдель­ной нацией. Ведь и в Древней Греции, и в Древнем Риме были те, кто бросал вызов Богу или богам. Ещё Лукреций писал, что страх создал первых богов. На мой взгляд, прорыв атеизма начался с Франции XVIII века. Рож­дение российского атеизма связано во многом с эпохой петровских реформ, хотя ни сам Пётр, ни его сподвиж­ники атеистами не были. Первые сознательные атеисты в России появляются в середине XVIII века. Со време­нем атеистические настроения настолько укоренились в обществе, что даже обер-прокурором Синода мог быть безбожник Чебышев. И всё же внешне русское образован­ное общество оставалось религиозным вплоть до 1860-х годов, когда атеизм стал частью «символа веры» револю­ционных нигилистов.

Особенность исторического русского характера – идти за свою веру до конца, до смерти. Даже в том случае, если – парадоксальным образом! – это вера в несущество­вание Бога. Русский атеизм второй половины XIX – нача­ла XX века очень часто представлял собой богоборчество. Вольтер сказал: «Если бы Бога не было, Его следовало бы выдумать». Михаил Бакунин дал французскому мысли­телю «русский ответ»: даже если бы Бог существовал, Его следовало бы уничтожить!.. Точно так же «русские маль­чики» перетолковали евангельскую мысль. Они искали своего рода самопожертвования, отдавая на погибель свои души ради призрачного «счастья народного». Русский ате­изм, в отличие от французского и европейского, был чужд гедонизма. Вспомним героев Чернышевского и Тургене­ва – у них господствовал аскетический настрой.

А. А.: Быть может, есть нечто общее в корнях русско­го нигилизма и современного религиозного экстремиз­ма? Ведь не случайно же получается – откинем первую букву в слове «нигилисты» и получим «ИГИЛисты»... Кстати, наших дурных молодых ребят и девчонок влечёт в ряды экстремистов то же, что привлекало когда-то мо­лодёжь в ряды революционеров – мечта о царстве спра­ведливости. Не надо упрощать и думать, что их покупают за деньги. Здесь проявляется, по сути, манихейское со­знание – противопоставление царства добра царству зла, с которым отождествляется весь реально существующий мир. У русского атеизма есть некоторые общие корни с религиозным фанатизмом, который тоже имел место в истории России. Оба ведут свою родословную от прав­доискательства, правдолюбия. Кстати, ещё маркиз де Кюстин (первая половина XIX века) полагал, что революция в России произойдёт от поповских детей.

А. С.: Всё же не могу согласиться с Александром Васи­льевичем: когда россияне или жители других стран при­соединяются к террористическим организациям, часто дело не в жажде вселенской справедливости и не в ре­лигиозном фанатизме, а в куда более приземлённых ве­щах – стремлении вырваться из бедности, подзаработать. Присутствуют здесь и молодёжный авантюризм, и жажда вступить в схватку с ненавистными политическими си­лами, и даже желание следовать за друзьями или люби­мыми. Религиозных мотивов часто бывает значительно меньше, чем житейских.

Русский атеизм появился тогда, когда в страну хлыну­ло европейское просвещение. Однако он сначала не был агрессивным, озлобленным. Лишь в годы революции воз­никло воинствующее безбожие. Я глубоко убеждён, что революция была успешной, потому что в ходе Первой мировой войны был уничтожен искренне верующий и са­мый нравственный слой нации. А когда пришли с войны те, кто приобрёл привычку убивать, но не имел твёрдых нравственных принципов, – тогда-то и началась общая русская смута. Мировоззренчески взвешенный, иногда научно обоснованный атеизм интеллигенции сменился жгучей ненавистью к прошлому, в том числе и к его ре­лигиозной культуре, и эта ненависть была внушена ши­роким массам.

Но и господствовавший в советское время атеизм был неоднозначным явлением. Я знаю немало учёных, среди них – мой научный руководитель Владислав Николаевич Шердаков, которые вынуждены были обосновывать ате­изм, при этом были глубоко верующими, православными людьми. Но было распространено и другое явление: мно­гие учёные – убеждённые атеисты – относились к рели­гии, к религиозной культуре с уважением. Недавно ушёл из жизни замечательный религиовед, профессор философ­ского факультета МГУ Кирилл Иванович Никонов. Он на­зывал себя атеистом, но когда кто-то при нём говорил что-то мерзкое о религии, он всегда жёстко это пресекал.

В современных же атеистах меня зачастую поражает воинствующий дух, нетерпимость, нежелание разобрать­ся в сложных мировоззренческих вопросах. О них мож­но сказать словами Владимира Соловьёва о Ф. Ницше – «в критике христианства они поразительно мелко плава­ют». У них нет того уровня культуры и интеллигентности, который был у учёных-религиоведов советского времени и, разумеется, нет такого же уровня знаний. Есть какая-то немотивированная ненависть к явлениям, которые им непонятны.

Л. С.: Существует такой феномен, как «христианский атеизм» – или, точнее, монотеистический по своим кор­ням. Человек переживает свои отношения с Богом-Отцом как подчинённые отношения, и в какой-то момент он мо­жет захотеть отделиться от этого могущественного нача­ла. Монотеизм формирует тип сознания и философство­вания, который на определённом этапе может привести к атеизму. Так что наш русский атеизм – он в чём-то тоже христианский. Русскому человеку свойственно особен­но интенсивное переживание нравственного идеала – это касается как атеиста, так и верующего.

В. Д.: Черты русского национального менталитета во многом сформированы именно христианством. И на­пряжённый поиск правды, и жертвенность – всё это хри­стианские черты, которые просто в определённый исто­рический момент были узурпированы атеизмом.

Продолжение следует